Десять лет и пять с лишним месяцев спустя — предисловие
Итак, перенёс я «Медленный стон» , а теперь перенесу и эту вещь.
Хонкаку
«Шесть ответов» — на самом деле дань уважения французскому романисту Полю Хальтеру (Paul Halter) и его «Седьмому ответу».
Поль Хальтер родился в 1956 году; по нынешней интернет-мерке он «пятидесятник».
Когда я нашёл в сети, что этот автор живёт в одну эпоху со мной, я обрадовался несказанно — хонкаку-детектив оказался так близок ко мне по времени.
Надо сказать, что тогда я читал трёх великих золотого века — Агату Кристи (Dame Agatha Christie), Джона Диксона Карра (John Dickson Carr) и Эллери Куина (Ellery Queen) — и, по открытым источникам, даты их рождения и смерти таковы:
- Dame Agatha Christie: 15 сентября 1890 — 12 января 1976
- John Dickson Carr: 30 ноября 1906 — 27 февраля 1977
- Ellery Queen
- Frederic Dannay, 1905-1982
- настоящее имя Daniel Nathan
- Manfred Bennington Lee, 1905-1971
- настоящее имя Manford Lepofski
- Frederic Dannay, 1905-1982
Мне, «девяностнику», от этого очень грустно: общаться с ними я могу только через литературу.
Поэтому, узнав, что Поль Хальтер ещё «жив-здоров», я разволновался. Мне захотелось «связи» с автором, помимо литературной.
Так появилась эта вещь.
Я старался сделать её как можно более «хонкаку», но насколько это удалось — пусть читатели судят сами.
«Ожерелье»
Кроме детективов, я очень люблю Марка Твена (Mark Twain), О. Генри (O. Henry, настоящее имя William Sydney Porter), Мопассана (Henry-René-Albert-Guy de Maupassant) и других.
А продолжение мопассановского «Ожерелья» (La Parure) стало источником моего вдохновения.
Как рассказ, «Ожерелье» безусловно блещет и ритмом повествования, и лепкой характеров. Конечно, его герои не свободны от предрассудков эпохи. Но в целом:
В произведениях Мопассана — ненависть к власть имущим, сострадание к слабым в жизни и искренняя хвала простой доброте людей из низов.
По открытым данным, «Ожерелье» напечатано 14 февраля 1884 года в «Голуа». А люди 1884 года жили в разгар войны Цинского Китая, Вьетнама и Франции («франко-китайская война за Вьетнам» шла с декабря 1883 по апрель 1885 года, то есть с одиннадцатого месяца девятого года правления Гуансюя по второй месяц одиннадцатого года).
Впрочем, тогда я не знал этих исторических обстоятельств и не был уверен, насколько «Ожерелье» связано с войной, но одно несомненно:
Расцвет — страдает народ; крах — страдает народ! — Чжан Янхао, «Шаньпоян. Размышления у переправы Тунгуань», эпоха Юань
Глядите, как похожа история.
Произведения искусства, прошивающие время и пространство, несут на себе историю человечества и светятся в потоке лет.
Наверное, мне не стать одной из этих мерцающих искр.
Но одним весенним днём я всё же взялся за перо и, не останавливаясь, дописал эту повесть.
Спасибо, что дочитали до этого места; а теперь слово предоставляется мне десятилетней давности — он расскажет вам неплохую историю.
Предисловие
Это второе появление Полсона Уолла (в дневниковых тетрадях — третье, по многим причинам). Кроме того, советую читателям, прежде чем браться за этот детектив, освежить в памяти «Ожерелье» Мопассана. Кто не читал — поторопитесь, иначе некоторые поступки героев и объяснения к ним покажутся вам совершенно непостижимыми.
Один
Десять лет тяжёлой жизни давно приучили Матильду принимать всё с равнодушием. Услышав слова госпожи Форестье, она только улыбнулась.
«Ах, Жанна, право же… почему ты тогда мне не сказала?»
«Откуда мне было знать! Постой, мне вспомнилось одно обстоятельство!» — госпожа Форестье, похоже, что-то припоминала.
«Что? Что случилось, Жанна?» «О боже, вспомнила — накануне приёма в министерстве мой муж заключил пари с министром Жоржем Ламберно: на приёме они выберут кого-нибудь предметом розыгрыша и заставят этого человека потерять украшение или что-то в этом роде — неужели это ты?» Госпожа Форестье смотрела на неё не веря своим глазам. Вот тебе и шутка, которая погубила Матильду.
«Господи, больше тридцати тысяч франков, Матильда, твои страдания должны быть вознаграждены. Давай так: вечером приходи к нам, я верну тебе тридцать тысяч — не отказывайся, это моя вина, решено. Кстати, вот тысяча франков, купи себе платье…»
И вот вечером супруги Луазель, приодевшись, пришли в дом госпожи Форестье.
«Глядите, — госпожа Форестье держала в руке чек, — здесь тридцать тысяч франков, можете обналичить их в ближайшем банке. Если не возражаете, поужинайте у нас.»
Матильда не смела поверить тому, что происходило у неё на глазах; наконец ей не придётся самой делать всю чёрную работу, не придётся терпеть презрение из-за каждого сантима, не придётся… так или иначе, всё вернётся в норму! Сдерживая волнение, она смотрела, как Жанна кладёт чек на стол. Придя в себя, она взглянула на яства и готова была разом запихнуть их в живот. Она думала о множестве вещей, которые, должно быть, делают богатые люди. Десять лет — пожалуй, стоит поблагодарить то ожерелье: оно избавило её от тщеславия. Теперь ей хотелось узнать, какое же пари заключили муж Жанны и министр Ламберно. Она огляделась: муж сидел справа от неё, дальше справа — Ламберно, потом господин Форестье, госпожа Форестье, их сын Билл, затем сама Матильда.
Госпожа Форестье подняла бокал: «Выпьем за супругов Луазель! Они стойко пережили самый трудный период своей жизни!» Все встали, чокнулись и осушили бокалы.
Едва госпожа Форестье собралась сесть, как вдруг вскрикнула так, что все вздрогнули. «Что…» — господин Форестье не успел договорить, а госпожа Форестье уже повалилась назад.
«Жанна!» — вскричала Матильда.
Госпожа Форестье будто не слышала: всё тело её сводило судорогой, и вскоре она затихла.
Господин Форестье шагнул вперёд и отступил: «Запах горького миндаля — это цианид! Боже, она… она мертва.»
Тут господин Ламберно взглянул на стол и в ужасе сказал: «О нет, чек исчез!» Все снова посмотрели на стол. Действительно, чека не было.
«Мы… скорее, звоните в полицию!» — закричал господин Ламберно и первым бросился вниз по лестнице. Никто не двинулся с места, все только растерянно смотрели на тело.
«Давайте всё же не трогать тело, — дрожа, сказал господин Форестье. — Кто же это сделал? Экли, ты проверяла вино?» Бедная служанка выглядела перепуганной насмерть и не могла вымолвить ни слова; дворецкий рядом тоже остолбенел.
«Ладно, будем ждать полицию…» С этими словами господин Форестье рухнул в кресло. Потом вскочил, всхлипнул и увёл Билла. Билл покраснел и, казалось, готов был расплакаться.
«Дорогая, какой ужас…» — Луазель успокаивал жену.
«Не могу поверить…» — Матильда заплакала.
Два
«Ниже примечание: “Пари заключалось в том, окажется ли ущерб разыгранного больше тридцати тысяч франков (кто выиграл — здесь, разумеется, не говорится); проигравший выплачивает выигравшему сумму, равную убытку разыгранного — прим. автора”. Итак, описание задачи на этом заканчивается. Так в чём же истина? Кто убийца?» Я обвёл взглядом всех: за круглым столом сидели Полсон, Чу Бохэн, Ху Хэньцзи, Чуань Таньсян, Чуань Шоу и я. Мы разбирали с Бохэном трудную задачу: он сказал, что учитель велел им дописать «Ожерелье» Мопассана, а он дописал до целого дела и теперь мучается над разгадкой!
«Сначала изложу своё мнение», — видя, что никто не отвечает, начал я.
Вызов читателю
По старой привычке все улики я уже выписал; сумеют ли читатели вывести истину? Хотя задача у меня расписана подробнее, чем в «Изменении», она, очевидно, труднее! Хорошо бы иметь девяносто процентов уверенности, хотя я не ручаюсь за правильность.
Если совсем не выходит — не мучьте себя: пока каждый излагает свою версию, попробуйте опровергать их одну за другой (до того, как ниже появятся контраргументы). Если вы успеете опровергнуть все прежние версии до появления последней разгадки — вы уже молодец. Но, конечно, это не так просто!
Три
«По-моему, это дело рук дворецкого или служанки. Им проще простого подсыпать яд; что до мотива — им, скорее всего, приглянулись те тридцать тысяч: французы того времени были корыстны, при виде выгоды хватали её; может, до убийства они бы и не дошли, но нужда в деньгах или личная обида толкают прислугу на преступление. А пари для них — удобный случай: пока все отвлекутся на тело, спрятать чек в рукав, в карман или передать сообщнику. Так подходит, Бохэн?» Я с надеждой посмотрел на Бохэна.
«Нет, не сходится, — нахмурился Бохэн. — Зачем непременно цианид? Хватило бы обычного дурманящего средства. Даже если непременно нужно отравить — момент выбран неподходящий. Богачи в обычной жизни легко наживаются на одном только завышении счетов. К тому же жалованье у прислуги было не таким уж малым: за годы набегало не меньше, чем у простого человека.»
«Возможно, — заговорил Таньсян, добрейший старик, — это дело рук Луазелей или одного из них. Из всех присутствующих только Луазелям не хватает денег, у других нет мотива. Но они уже получили эти деньги — зачем им было столько огород городить с убийством? Вот в чём вопрос. За десять лет мы вовсе не знаем, как изменились Луазели: кто поручится, что Матильда избавилась только от тщеславия, а не изменилась ещё как-нибудь? Когда она узнала, что всё это розыгрыш, не появилось ли у неё желание мстить? Ведь тем, кто бился об заклад, было всё равно, а им выпало десять лет муки!» Сказав это, Таньсян со вздохом пожалел эту несчастную чету.
«В ваших словах есть смысл, — серьёзно сказал Бохэн, обращаясь к Таньсяну. — Мотив убедительный, но вы упустили одно: способ. В тот день они внесли последний долг и остались почти без средств; единственный «доход» — тысяча франков, которую дала ей Форестье. Но за эту тысячу даже без платья цианида не купить: за полдня найти торговца дурманом — вещь небывалая. К тому же отравления тогда были не в ходу, они вполне могли вовсе не знать, что такое цианид. А подкупить прислугу у них не было ни малейшей возможности.»
Прошло полмолчания; потом заговорил Чуань Шоу: «Раз и папина версия не годится, нам совсем трудно, — хотя Чуань Шоу уже вышел из детского возраста, из-за болезни он и телом, и голосом, и лицом походил на восьмилетнего, — не ради денег: у кого есть, тем всё равно, а кто без денег — вот-вот получит; и не… постойте! А не может ли это быть муж убитой? Госпожа Форестье, услышав о злоключениях Матильды, прониклась к ней сочувствием и сразу пообещала тридцать тысяч, не советуясь с мужем. Вернувшись домой, муж не понял её поступка; к тому же, возможно, раньше у них было неладно, и он не выдержал: велел слуге подсыпать в вино только что купленный яд — заметьте, именно он сказал «запах горького миндаля… она мертва», и из всех только он подходил к телу; значит, стоит усомниться, от чего умерла убитая — от обычного яда или от цианида, ведь это только его слова, — а потом, пока все смотрели на стол (чек он мог велеть слуге забрать), сделать что-то с телом (он стоял у тела, и никто не видел, наклонялся ли он) и отступить от него. То есть убийство было внезапным, Луазелей оно не касалось, они тут чужие». Сказав это, он удовлетворённо улыбнулся.
«Получше прежнего, — вступил Хэньцзи. — Но есть прореха: что можно сделать с телом за такой короткий срок? Признаки цианида отличаются от обычного яда, скажем крысиного; к тому же едкий миндальный запах, хоть его и не всякий учует (тут дело в генах), не может не учуять никто? К тому же кровь убитой становится вишнёво-красной.
«Даже если оставить это в стороне, насчёт пари ты ничего не объяснил, а Бохэн выписал его с самого начала — если оно бесполезно, зачем было писать?» Сказав это, Хэньцзи бросил на Бохэна вопросительный взгляд; тот согласно кивнул.
Тогда все замолчали и посмотрели на Полсона.
«Я?» — Полсон скорчил рожу: «Ответ очевиден, но один человек ещё не высказался!» С этими словами он посмотрел на Хэньцзи.
К этому времени Хэньцзи, похоже, уже привёл мысли в порядок; сдерживая волнение, он изложил свою версию.
Четыре
«Сначала надо сосредоточиться на пари: кто же всё-таки выиграл? Чтобы ответить, думаю, придётся разобрать исторический фон.
«Все знают, что во Франции того времени в обществе было немало угодничества, чувства между людьми были фальшивы — как у Жанны и Матильды: десять лет ни одной встречи, легко судить, сколько было у них дружбы! Так могла ли Жанна из доброты ни с того ни с сего подарить Матильде тридцать тысяч?
«Так что же заставило её отдать деньги? Причина одна: её муж выиграл пари.
«Перечитаем условия: проигравший платит выигравшему сумму, равную убытку разыгранного. То есть Ламберно должен заплатить господину Форестье куда больше тридцати тысяч! Стоит только посчитать на пальцах: долги Луазелей за десять лет были не в тридцать тысяч (кредиты с процентами на проценты). Значит, господин Ламберно должен был отдать господину Форестье по меньшей мере сотню с лишним тысяч, а то и двести-триста тысяч франков! Так что тридцать тысяч для Форестье — пустяк; и у Ламберно возникла мысль об убийстве: если этой четы не станет, он не проиграет.
«Про условия пари Жанна знала; её притворное „внезапное воспоминание“ и настоящая „взволнованность“ (ср. текст Мопассана) это подтверждают (заметьте, она не упомянула, что и сама билась об заклад). Вернёмся к месту преступления — всё станет ясно: Ламберно подговорил прислугу подсыпать яд в бокал (прислуге денег хватает, но жадность есть, за десяток тысяч они пойдут в сообщники), потом, пока внимание всех приковано к телу, забрал чек и сам же поднял крик, отводя от себя подозрение. Затем вызвался звонить в полицию, а на деле успел спрятать или уничтожить чек». Хэньцзи замолчал, ожидая обсуждения, и сам жадно глотал воду.
Я задал вопрос: «Почему не убить и мужа? И какой смысл было забирать чек?»
«Это… — Хэньцзи перестал пить. — Ага, понял: на самом деле пари держали Жанна с Ламберно, и выиграла Жанна, а муж в этом не участвовал. Что до Ламберно, возможно, после убийства он почувствовал, что хватил через край, и в спешке унёс чек; в полицию он не звонил, а сбежал, задумав скрыться под чужим именем в другой стране; он, пожалуй, умён — умеет пожертвовать должностью, чтобы спасти жизнь». Сказав это, Хэньцзи снова принялся пить.
«Премного благодарен, Хэньцзи! Безупречная дедукция! Сейчас допишу…» — Бохэн просиял, но у меня в голове внезапно мелькнула мысль.
«Стойте, у версии Хэньцзи есть прореха!» — громко сказал я. «Обратите внимание на текст Мопассана: „у неё была богатая подруга“ — только богатая! И по дальнейшему видно, что на том приёме она не была. Отсюда два вывода: во-первых, у Форестье достаточно денег; во-вторых, власть Ламберно куда больше, чем у этой четы. Значит, чете незачем думать о тех сотнях тысяч (кредиты не дойдут до миллионов); даже если бы они упёрлись, власть Ламберно заставила бы их молчать. Да и зачем Ламберно кричать про чек? Господин Луазель мог потребовать немедленного обыска; если бы Ламберно молчал, скорее всего, никто бы и не заметил. Так что версия Хэньцзи не годится.»
«Хм-гм, в твоих словах что-то есть, — причмокнул Хэньцзи. — Так в чём же истина?»
«Это… — я нарочно кашлянул и повернулся к Полсону. — Полсон, помнится, ты говорил: „исключив все прочие возможности, оставшаяся непременно верна, как бы ни была невероятна“? Тогда, раз прислуга, Луазели, господин Форестье и министр Ламберно не могут быть преступниками, остаётся один человек (примечание: у читателей ещё есть шанс заглянуть в список из первого раздела)…
Пять
«…госпожа Форестье! Именно так — самоубийство!»
Полсон поднял бровь; по сравнению с остальными, у кого был вид, будто они увидели инопланетянина, он держался спокойнее всех.
«Тогда почему она покончила с собой? Всё очень „прос-то“, — я случайно оговорился, но всё же перенял чуть самодовольный тон Полсона, — на самом деле она и её муж проиграли пари!
«Ситуация перевернулась: несчастной чете надо было заплатить министру сотни тысяч, а семья, возможно, уже была небогата. После раздумий за целый день Жанна тайком от мужа купила яд. Решить позор и отчаяние смертью — вполне в духе такой женщины. Что до исчезнувшего чека — это чтобы подставить Ламберно… дальше объяснять не буду». Я замолчал, но уверенности в этом выводе у меня не было.
«Брось, есть роковая прореха: зачем Жанне было приглашать Матильду? Проще было сделать вид, что она ничего не знает! Версия Хэньцзи всё же лучше…» — Бохэн поднял глаза к потолку и глубоко вздохнул.
«Словом, у всех есть прорехи! Так в чём же дело? Полсон, скажи, мы перебрали все возможности — какая верна?» После моего вопроса все блуждающие взгляды немедленно обратились к Полсону.
Шесть
«Большой прогресс, Чарли, — спокойно сказал Полсон. — Раскрыть это дело можно только методом исключения; это утомительно, и мне пришлось потрудиться, но результат радует. Насчёт версии Хэньцзи признаю: я до неё не додумался, так что если после моего рассказа она покажется вам лучше — ваше право, но всё же думаю, что истина — то, что я сейчас скажу». Полсон нарочно помолчал. Как раз в этот миг большие часы пробили полдень, послеполуденный свет залил комнату и заколыхался вместе с двенадцатью ударами.
«Иногда, — продолжал Полсон, — нас обманывает видимость: что нам говорят, тому мы и верим; или наоборот: что говорим мы сами, в то верим и мы.
«Это психология. Сейчас я скажу вот что: в описанных вами возможностях есть описания верные и надёжные; по отдельности из них ничего не выведешь, но вместе они дадут истину». Полсон опять помолчал, вглядываясь в лица. Все переглянулись и беспомощно посмотрели на Полсона.
«Итак, начнём с самой первой версии, назовём её Чарли-1: из неё и контраргументов к ней можно установить, что прислуга не могла быть главным убийцей — в лучшем случае (заметьте) сообщником. Так же выведем следующее:
«Таньсян-2: у кого есть способ — нет мотива, у кого мотив — нет способа: каковы Луазели через десять лет? Но они не могли совершить преступление; а у кого есть деньги, тому незачем забирать чек.
«Шоу-3: слова господина Форестье не обязательно правда, а также „Луазели тут чужие (заметьте)“».
«Хэньцзи-4: эта версия объясняет многое: об участниках пари известно только со слов Жанны, есть неопределённость; нравы тогда во Франции были скверные, чувства между людьми хрупки (похоже, и сегодня так), и Жанна пригласила Матильду, возможно, вовсе не из сочувствия и не от радости выигрыша (заметьте).
«Чарли-5: вскрывает прорехи Хэньцзи-4, исключает прежние возможности и выводит самоубийство, но прореха в нём больше, чем в Хэньцзи-4.
«Вот они, разрозненные истины. Теперь прошу вас успокоиться и подумать: раз ни один из присутствующих (включая убитую) не мог совершить преступление, к какому выводу мы придём?» Полсон говорил всё возбуждённее, а я заметил, как Бохэн покраснел.
«Добавлю деталь, которую все упустили! Смотрите продолжение: „Билл покраснел и, казалось, готов был расплакаться“. Покраснел и готов расплакаться? Так ли это? Я на тебя смотрю, Бохэн!» Полсон с нервным видом уставился на Бохэна; все тоже посмотрели на него. От крика Полсона Бохэн вздрогнул.
«Ха-ха…» — это был смех, будто долго сдерживаемый и наконец прорвавшийся: «Полсон, силён! Чёрт побери, я дописал эту фразу, чтобы заложить завязку для собственной разгадки, а ты перехватил мою сцену! Но всё равно, ты меня восхищаешь до глубины души! Ха-ха…»
«Теперь поняли? А?» Полсон успокоился и беспомощно покачал головой: «Билл собирался смеяться. Потому что все, кроме Луазелей (включая прислугу), знали, что это всего лишь фарс! Как и Бохэн, который разыграл сегодня нас. Им просто хотелось поразвлечься. Услышав историю Матильды, Жанна придумала „забавную“ мысль: она выдумала пари, чтобы казалось, будто она обязана возместить Матильде убыток, а потом на ужине притворилась мёртвой. Притворство удалось, но чтобы сразу не раскрыться, муж Жанны поспешил увести ребёнка; а прежнее суждение о причине „смерти“ — „цианид“ — тоже было отговоркой для Луазелей (если бы они спросили, почему не чуют горького миндаля, господин Форестье сослался бы на наследственность); чек, полагаю, у министра — назовём это „взяткой“ или, из любезности, „платой за представление“; в конце концов, тридцать тысяч для такой богачки — пустяк, сойдёт за расходы на развлечение, ведь есть люди, которым нравится строить радость на чужой боли. Возможно, потом деньги вернули хозяевам. Не знаю, что было, когда Жанна ожила, но эта версия действительно последняя из возможных — совпадений ведь мало». Сказав это, Полсон встал и размялся.
Мы ещё не опомнились, а Бохэн уже хлопал в ладоши: «Ни капли не ошибся. Но скажу: чек в конце концов вернут Луазелям (конечно, чек настоящий) — не почему-то, просто я не настолько бессердечен». Бохэн шутливо зыркнул на Полсона.
«Ну и устроил ты нам спектакль!» — Хэньцзи хлопнул Бохэна по плечу.
«Я запишу этот приятный спор в дневник. Хотя учитель сказал, что нельзя делать длиннее исходного рассказа, но нам редко выпадает так повеселиться… Кстати, какой сегодня день?» — спросил меня Бохэн.
Я хотел его обмануть, но отказался от этой мысли: «Первый день Запада».
«Надо же, как совпало, я и сам не ожидал: Мопассан написал, что Матильда встретила Жанну через десять лет тоже в воскресенье — жаль, не сказал, в каком году, — а тут ещё и первое апреля!» Сказав это, Бохэн встал, выпил воды и собрался уходить дописывать повесть: «Пока, ребята!»
«Но ведь Полсона ты не обманул», — тут же возразил я Бохэну.
«Нет, обманул, пусть формально, — пояснил Полсон. — Давно установлено: в день первого апреля обманывать можно только до полудня, после него это уже не первоапрельская шутка. А я открыл разгадку после двенадцати, так что и меня разыграли».
Сказав это, Полсон беззаботно пожал плечами и под стук закрывающейся за Бохэном двери повалился на диван вздремнуть.
Примечание: сведения о цианиде и прочем, упомянутые выше, соответствуют действительности.
- написано 2.4.2012