Реальность — это рассыпанные абзацы; за их пределами — звуки, которые невозможно выразить словами.
Я бегу тенью под солнцем, и тень позади неотступно следует за мной. Я собираюсь произнести несколько слов и передать их себе нынешнему, сидящему перед экраном.
Когда я откликаюсь прошлому и клавиши стучат «тук-тук-тук», кто-то ищет способ меня перебить. Что ты делаешь. Он спрашивает меня так не впервые и не в последний раз.
«Записываю всё, хотя человек, только находясь внутри, понимает, насколько поверхностны слова», — отвечаю я.
Ноющая поясница, боль в спине, онемевшие ноги — слова, привычные на пластырях от ушибов, не дают мне найти удобную позу, и в конце концов я перестаю смотреть на экран и клавиатуру, полагаясь лишь на многолетнее чувство, ложусь на диван, печатаю абзац, ещё один абзац, потом снова смотрю на экран и убеждаюсь, что написанное в большинстве своём не содержит ошибок. Так я возвращаюсь к своим мыслям: десять моих пальцев стали органом интуиции, а глаза занимаются вычиткой. Думаю, у людей прошлого такой роскоши не было. Люди произносили слова, пришедшие в голову, и их записывали диктофон или что-нибудь в этом роде; или это были настоящие кисти, перья и бумага; или что-нибудь ещё. Способов записывать всё больше, а я теперь выбрал экран ноутбука, клавиатуру над ним и китайскую раскладку внутри него.
Всякий раз, услышав голос отца, я должен немедленно вернуться в состояние бега. Я беру со стола рядом с лежащим в постели отцом тяжёлую стеклянную бутылку. Мать говорит: подогрей ещё; я оборачиваюсь и спрашиваю: «Как в прошлый раз, да?» — и, выходя из комнаты, слышу её «да». От комнаты, которая одновременно спальня родителей и главная спальня в доме, до кухни — с учётом всех её закоулков и петляний — быстрым шагом идти явно уместнее, чем бежать. Я откручиваю соску-крышку бутылки, нажимаю кнопку на кулере, кулер с «пип» начинает набирать воду, не проходит и пяти секунд, как я нажимаю кнопку снова, закручиваю крышку и быстрым шагом возвращаюсь в главную спальню, где отдаю бутылку отцу. Отец говорит, что, похоже, многовато; мать говорит, что ничего страшного; я говорю, что теперь не то, что раньше, дома и смеси немало, и воды хватает, и если покажется жидковато, я добавлю смеси — тот же принцип: добавлять воду в тесто, а муку в воду.
Я останавливаюсь и возвращаюсь в гостиную, вижу, как он лежит на животе с телефоном и синхронизирует сюда текст. «Звёздная сеть и правда хорошая штука, — говорит он, — пока ты занят, я могу дописать пропущенные главы: у тебя здесь ведь не одна статья». «Раньше ты не любил этим заниматься», — говорю я. «После того как перестал быть детективом, свободное время всё равно надо чем-то заполнять записями», — говорит он.
Солнце клонится, тень рядом со мной. Приходят родная сестра отца и моя двоюродная сестра, привозят моего дядю. Через экран позвонил мой двоюродный брат; после того как они ушли, я снова вернулся к экрану. «Бессилие?» — говорю я себе и знаю, что это не вопрос. «Если говорить о болезни, то так и есть», — говорит он, принимая мать моей матери, её младших братьев и сестёр и мою двоюродную сестру.
3 мая 2024 года. Прежде это время либо было неточным, либо стояло незаметно в начале какой-нибудь главы какого-нибудь произведения. В левом верхнем углу экрана — 18:XX, за телефоном — тень от лампы. Я чуть приподнял телефон, объектив дрогнул, картинка на экране — как один кадр из комикса. В кадре мои родители: мать в тёмно-красной одежде, которая при тусклом свете кажется чёрной, согнувшись, похлопывает отца по спине, а на спине — белая одежда, которую несколько дней не стирали и не могли сменить. Сегодня я делал похожее движение, только я выше матери, и, сгибаясь, чтобы похлопать отца по спине, должен опуститься ниже. Мне нужно опуститься настолько, чтобы, избегая запаха кислоты и рефлекторно повторяя то же движение, что и у отца, коснуться головой плеча, где уже нет ни мышц, ни крови, способных дать достаточно тепла. Я не нажал на затвор.
Позвонил ещё один младший брат матери; я оставался в главной спальне, перелистывая книги и телефон, изредка повторяя описанные движения, и вскоре день закончился. Я заснул под утро, на рассвете с трудом проснулся, вспоминая жизнь отца такой, какой она мне запомнилась, и пытался написать об этом тысячи слов, но, не дойдя и до сотни, бросил. Слишком много. Мне стоит сначала написать что-нибудь другое.
Днём раньше, 2 мая 2024 года, отца выписали из больницы. Выписка не означала улучшения; она была лишь вариантом, позволявшим отцу лучше отдохнуть. На носилках отец покидал первый этаж, где находилась палата — шумная, сырая, временами с чужим сигаретным дымом; возможно, ему стало легче.
Водитель, который вёз нас из больницы, говорил, что с такой работой нужен хороший настрой; я молча слушал с заднего сиденья, рядом лежал отец с закрытыми глазами на носилках. Сбои дыхательной и пищеварительной систем заставляли его издавать булькающий звук — как то медленное стенание, что я слышал много лет назад. Я повернул голову к окну, повёл глазами и сделал вид, что не слышу звука.
На стыке 1 и 2 мая, за три часа, отец успел распорядиться о похоронах; раньше были дни Цинмина, тогда отец был бодрее, чем сейчас, ещё мог встать и, держась за нас, пройтись; ещё раньше — 9 марта, когда отцу казался слишком шумным кислородный концентратор у стола и он не мог отдыхать. Поэтому 5-метровую носовую трубку, которую меняют раз в две недели, фильтрующую ткань, которую меняют каждые 100 часов, ИБП из кабинета и удлинители для последовательного подключения — всё это ускоренной логистикой доставили домой.
Собрать ИБП оказалось не так трудно, как я думал: он сам достаточно безопасен и прост. После эксперимента я убедился, что даже без сети издаваемый им сигнал даст нам время среагировать. При таком маловероятном происшествии аккумулятор даст нам достаточно времени дождаться скорой. «Достаточно времени, — спрашивает он, — а сейчас?» Меня возвращает в 4 мая. Кислородный концентратор после этого по-прежнему издаёт низкий звук в закрытой ванной; носовая трубка проходит сквозь маленькое отверстие, которое тогда пробили через знакомых, и её выходной конец висит в носу отца. Свет не отключали, звука зуммера нет.
Есть и другие звуки. Я слушаю звуки, похожие на вчерашние, слушаю, потом соединяю их, в голове появляются новые — и, когда я прихожу в себя, уже вечер. «У тебя слишком чувствительный слух, от постоянного использования устаёшь», — говорит он и протягивает мне наушники с шумоподавлением. Я беру наушники и возвращаю их в зарядный футляр. «Хочу послушать ещё немного», — говорю я. Дождь за окном в эти дни всё сильнее, но он ничего не заглушает, а заставляет прошлое отзываться в моей голове.
Море несёт на себе время.
Утром 5 мая, около восьми, меня разбудила мать — из телефона громко звучал шум моря. Я выключил море, быстрым шагом дошёл до комнаты, которой родители пользуются с тех пор, как после моего выпуска мы переехали, — время и пространство в этой комнате застыли в том самом кадре, и камера в этот момент всё ещё дрожит. Камера сфокусирована на моём телефоне, а там нет никаких хороших новостей. Текст в мессенджере явно не о моих родителях, а об одном из немногих моих друзей. Полная картина смерти не такая, как я думал, и не такая, какой я её видел. Она приходит всегда медленно или внезапно, а я не могу объяснить границу между этим. Я внезапно осознаю, что в ограниченном времени и пространстве я крайне неспособен ощутить всё, включая саму смерть; я вспоминаю, что недавно он говорил: всякое творчество, возможно, есть страх смерти.
«Мы все знаем, — говорит он, — что смерть не конец, а забвение, возможно, тоже нет. Не всё застревает в одной точке, как в финале фильма, который сообщает тебе: пора расходиться, всё закончилось, — потому что иногда именно ты решаешь, где финал». «Отца заставили решить, где его финал, — говорю я, — но это не наш финал; я ещё хочу, чтобы некое чувство, смешанное со временем и пространством, запомнило себя будущее, даже если их так много. Если я их не запишу, то в какой-то момент будущего я, ни на что не глядя, стану искать прежние осколки, и даже если с этого дня моё тело будет в наилучшей форме, моя душа внутри него не получит ни мгновения покоя».
Покой так и не наступает, как всегда. Отец голосом, которого я никогда не слышал, бормочет, почему после стольких дней он всё ещё держится. «Семь дней, — говорит он, — если человек пьёт только воду, то обычно он может прожить максимум семь дней». «Он всё ещё пьёт молоко, которое заваривает ему мать, — говорю я, — значит, может и дольше». Мы с матерью можем прожить ещё дольше.
6 мая, первый рабочий день после праздников: мать пошла в школу, двоюродный дядя остался помогать по дому, я работал из дома. В прошлый раз я работал из дома недавно, в марте, и в забытьи мне кажется, что нынешнее время-пространство — это его складывание. Работа, которую нужно успеть сделать в определённое время, по-прежнему подталкивает каждого, кто в ней находится; в суете люди иногда могут убежать из трясины пустоты, а когда я снова опускаю голову, обнаруживаю, что она уже накрыла мои ноги. Мне не убежать. «Возможно, тебе нужно спокойно всё это принять, — говорит он, — бесстрастность — тоже способ». «Мне бы только посидеть немного в углу, — говорю я, — там, где никто не видит; но прежде мне нужно закончить сегодняшние дела».
Время идёт не спеша. Снова проснувшись в углу, я убедился в неожиданной новости: друг умер от осложнений после кровоизлияния в мозг, а в прошлый раз это было пять-шесть лет назад. Когда тот друг умер от острого лимфобластного лейкоза, я так же, как сейчас, открывал все свои соцсети и искал нечто, называемое связью. «Большинство по-прежнему не позволяет печали занимать слишком много места, — говорит он, — даже радость способны понять лишь определённые люди». «Заявлять и показывать само по себе не так важно, — говорю я, — человек становится живым только тогда, когда у него есть связь».
Днём 7 мая отец ушёл; мать, стоя рядом, что-то повторяла. «Думаю, я ещё долго буду время от времени вспоминать все его движения перед кончиной, — говорю я, — сначала позволь мне этого не касаться». «И слов не нужно, — говорит он, — ты не имеешь никакого права оценивать самый тяжёлый выбор другого человека и не можешь полностью пересказать то, что было в реальности».
Потом мать и я вышли купить кое-что и, вернувшись, немного поели. Затем мать с записной книжкой, задыхаясь от слёз, обзванивала родственников в разных местах; я снова вышел из дома — на этот раз я не бежал и не шёл быстро, а медленно, неся выбранную отцом при жизни фотографию, дошёл до фотоателье в нескольких сотнях метров. Не виделись много лет, но я сразу узнал хозяина ателье. Когда я заканчивал начальную школу — и даже раньше — я, наверное, уже был с ним знаком.
Хозяин тоже сразу узнал, кто на снимке. «Он выглядит таким молодым, — сказали другие в ателье, — как такое могло случиться». Я не хотел много говорить и сказал только, что прошло уже некоторое время и прошу прощения за позднее беспокойство. «Да ничего», — сказал хозяин. После коротких расспросов хозяин сказал прийти завтра в полдень; я открыл соцсеть, добавил хозяина в друзья и, кивнув, ушёл.
Дорогу туда и обратно я обычно в это время не хожу. Узкий тротуар, зебра, рынок, закрытый не в часы работы, извилистые переулки. Я шёл медленно и обнаружил, что в этом месте, где я жил ещё до университета, в ночное время нет ни одного уголка, где я мог бы надолго задержаться. Я вспомнил, как отец, когда я заканчивал начальную школу, повёз всю нашу семью в три города первой линии — Гуанчжоу, Шэньчжэнь, Чжухай, — а потом, вернувшись домой, сказал мне: уезжай отсюда.
«Ты ведь понимаешь, что имеет в виду отец, — говорит он, — поступить в университет в любом из этих городов и есть физический отъезд». «И никто, включая меня самого, не может заставить мой дух полностью покинуть это место, — говорю я, — но с того времени или ещё раньше я разделил себя на две части: одна осталась дома, а другая беспрерывно делится на всё новых меня».
Так называемые дни «городского школьника-зубрилки» оказались не такими тяжёлыми, как я думал; я знаю, что статьи и музыка тогда не приносили ни копейки, но я не отказываюсь ни от одного способа заметить новое, потому что знаю ещё и то: стоит остановиться и начать делать повторяющееся — и это уже почти неотличимо от смерти. Я выбираю создавать то, чего в этом мире нет. Будь то статьи или музыка, игры или всё ещё далёкая живопись — у меня всегда были самые причудливые миры, чтобы ими противостоять пустоте исчезновения.
К нам пришли друзья матери и несколько буддистов, а затем буддийский обряд перенёс нас через полночь следующего дня. Утром мы вышли по делам — получить справку в поликлинике, забрать фотографию в ателье и так далее; в это время я то и дело перекусывал и снова оставался в углу.
И снова мгновение открытых глаз, и у меня кружится голова: пора добавить немного питательных веществ. В своей комнате я надеваю наушники и слушаю «долгое прощание», которое сам собрал в полночь. Я знаю, что творчество нынешнего популярного искусственного интеллекта может, — говорю я, — а вернее уже, заставить всё больше людей не различать, где настоящие чувства; «ты берёшь случайно сгенерированный цикл гитары и баса, — спрашивает она, — а потом аккуратно, на внешней клавиатуре пианино, в миноре разбиваешь ритм арпеджио, наслаиваешь октавы — сколько тут бегства от реальности?» «Он не знает, — говорит он, — он знает только, что это посвящённое лишь ему оплакивание и прощание».
Мессенджер на экране показывает три подряд соболезнования от друга отца; я поблагодарил и переслал их матери, закреплённой вверху. Я заодно открыл закреплённую у меня самого с давних пор аватарку отца и невольно слил её с тем моментом, когда хозяин ателье протянул мне рамку. Я терпеливо жду в музыке, которую сам выстроил. «Ты думаешь, — спрашивает она, — стоит дать отцу ещё раз послушать те шесть песен, что ты давал ему на Цинмин?» «Он слушал их больше двух раз, — говорит он, — этого достаточно».
«Успели, — говорю я, — этого достаточно».
Она не спросила, на что не успели, что не успели сделать. «Твой вопрос полон пустоты, — говорю я, — пустота и отстранённость — это настроения бегства от мира, но они никогда не защитят от угла скорби».
Через 24 часа после ухода отца мы обтёрли его тело и помогли надеть выбранный им при жизни костюм и туфли. Цветы рассыпали по отцу, бесконечное бормотание отзывалось в комнате, а за окном случайно в это время раздался звук фейерверка. Обтирая и одевая, я думал, что почувствую что-то помимо спокойствия. Возможно, подействовало это бормотание, возможно, оно способно унять тревогу.
Машина с гробом отвезла отца в его родные места. Здесь прошли его десятки лет, здесь прошла большая часть жизни моей бабушки, и с самого детства, каждые каникулы, я приезжал сюда. Отец не раз рассказывал мне, как в страшную жару ездил на велосипеде туда и обратно в родные места. Хотя мне трудно представить в голове картины того, что он пережил, я знаю, что он наверняка говорил и себе: уезжай отсюда.
Оглядываясь вокруг, вижу, что это место десятки лет как одно и не меняется так, как внешний мир. Я вдыхаю время и вместе с полями у дороги медленно иду к бабушкиному дому. По словам моей третьей двоюродной сестры, бабушка, узнавшая новость только сегодня, уже несколько раз плакала. Увидев меня, бабушка снова не смогла сдержать рыданий. Я сел, крепко сжал её руки и слушал, и в глазах у меня вращались размытые фигуры тех, кто проводил мужа и младшего сына. Бабушка — простой человек, просто беспокоится обо всех, с кем у неё есть связь. «Дедушка тоже ушёл в тот самый день в тот самый час», — говорит бабушка. Она помнит это очень ясно.
Вторая двоюродная сестра приготовила жареный рис с яйцом и суп с фрикадельками и зелёным луком и позвала меня скорее есть. Поев, я вернулся в храм предков, а через некоторое время начал беседовать со вторым двоюродным братом. В такое время неважно, о чём говорить: мы просто, как много лет назад, когда несли ночную стражу подле деда, разгоняли спокойное одиночество. Во время разговора мать сидела на циновке и дремала, а мы время от времени подкладывали короткие палочки благовоний.
Я ненадолго вышел и вместе с полями встал у дороги. Я взял диктофон, подстроил параметры записи и попробовал зафиксировать это место другим способом. Немного отдохнув, я вернулся к бабушке. Вторая двоюродная сестра и второй двоюродный брат приготовили лапшу с яйцом и зелёным луком; я съел две чашки и вернулся в храм предков. Я смотрел на портрет и не помнил, когда зазвучала похоронная песня. Под удары гонга и барабана я задним числом осознал, что здесь не будет сюжета ни одного детективного романа, здесь не будет ни разумного строгого вывода, ни неожиданного поворота. Никто не может с полным правом считать, что человека на портрете уже нет.
Коленопреклонение, поклоны, кремация — прошло больше десяти часов; тело стало прахом и лежит в углу на горе. В последний миг я увидел лицо отца. «Тысяча мыслей, — говорит он, — есть ещё что сказать?» — хотя в биологическом смысле он уже давно не слышит. Словами я не ответил.
Вернувшись домой и умывшись, я поместил родные места отца в «Долгое прощание» .
— Написано 10.5.2024